Хозяин танка

«Три танка у меня подбили, на четвертом дошел до Берлина», – рассказал «Республике» танкист Ашот Аматуни
Алексей Вакуленко
Еще каких-то восемь лет назад, в год 60‑летия Великой Победы, на полуострове их было 13. Героев СССР – настоящих, советских, завоевавших свои Золотые Звезды в Великой Отечественной. Сегодня в живых остались четверо: трое – в автономии, еще один – в Севастополе. В преддверии Дня Победы один из крымских Героев Советского Союза – генерал-лейтенант Ашот Апетович Аматуни – рассказал «Республике» о своих подвигах.

«ВЗРОСЛЕЛИ РАНО – ВОЙНА»
– Кофе будешь? – с необычайной бодростью, чуть ли не с порога, предлагает радушный хозяин. Не желая обременять героя лишними хлопотами, вежливо отказываюсь.
– Смотри. А то я быстро организую, – и на лицо умудренного жизнью генерала ложится улыбка. – Знаешь, жить нужно активно и энергично, добиваться своих целей, никогда не позволять себе сникнуть.
Службу в Красной армии Ашот Апетович начал с июля 1941 года.
– Я тогда учился в родном Ленинакане на первом курсе института, на физико-математическом факультете, – вспоминает прославленный танкист. – Речь Молотова о нападении Германии мы слушали вместе с однокурсниками, а потом сразу пошли в военкомат, записываться добровольцами. Уже через три месяца я был на фронте. Попал в пехоту. Время тогда было горячее, мы даже начальную подготовку – курс молодого солдата – не успели пройти до конца. Сразу в окопы. Я был стрелком, помощником пулеметного расчета. Потом стал пулеметчиком.

– Страшно идти в бой?
– В первые дни – очень страшно. Потом страх слабеет и не мешает воевать. Хотя, конечно, всегда боишься, что убьют. Если кто-то рассказывает, что на войне не боялся, – это вранье. Самое страшное – авиационные налеты. Немецкие летчики действовали нагло, гонялись за каждым человеком.
Сначала мы воевали на Украине. Пытались сдерживать фашистов, но приходилось отступать. Отходили до самого Сталинграда. К Сталинградской битве я уже стал опытным воякой, получил первую награду – орден Красной Звезды. Мы ходили в разведку и притащили с собой двух немцев.

– «Языков»?
– Да.

– А сколько лет вам было?
– Девятнадцать. Взрослели рано – война. В Сталинграде я был ранен. Там ведь бои шли за каждый дом, а мы, двенадцать человек, полторы недели удерживали мельницу, не пускали туда немцев. В живых остались только трое. Я попал в госпиталь, в Саратов. Подлечился – и попросился в тамошнее танковое училище. Приняли легко, даже без экзаменов. Красная Звезда помогла – тогда мало было орденоносцев. И вот, после трех месяцев подготовки, я стал танкистом. Получил в Омске танк – новенький Т‑34, подобрал экипаж и вернулся на фронт в звании младшего лейтенанта.

«ТРИ ТАНКА У МЕНЯ СГОРЕЛИ, НА ЧЕТВЕРТОМ – ДОШЕЛ ДО БЕРЛИНА»
– Наш экипаж воевал в составе 3‑го Украинского фронта, – рассказывает Ашот Аматуни. – Сначала был командиром экипажа, потом командовал взводом, потом – ротой. Мы прошли с боями почти всю Украину, воевали в Белоруссии, гнали врага из Польши. Первый танк у меня сгорел, потом и второй, и третий. На четвертом дошел до Берлина.
В январе 45‑го мы освободили в польском городке Сохачеве много советских пленных. К тому времени в нашей роте из десяти танков остались всего четыре. Мы опередили остальные войска – километров на 100 или 120 – и ночью ворвались в город. Немцы в панике отступали: бросили тысячи машин, склады с оружием и продовольствием. Польские мужики мне рассказали, что в городе есть концлагерь, немцы собираются его вывезти в Германию. Заскакиваем в вокзал – на путях уже стоят пульмановские пассажирские вагоны, охрана ходит. Охрану мы быстро убрали – и к вагонам. А в них люди услышали стрельбу, крик подняли ужасный. Открываем вагоны – там наши советские женщины, девушки. Человек двести, все бледные, истощенные. Вывели их на вокзал. Наших солдат эти женщины просто душили в объятиях.
Жестокие бои были в районе Иновроцлава – это тоже в Польше. Нашей роте там удалось захватить два аэродрома. Один – в Любене, маленьком городке на подступах к Иновроцлаву. На нем были 17 боевых самолетов. Мы им не дали взлететь – давили танками, били из пушек. Почти целенькими взяли. Потом рванули дальше, и через 5–10 километров наскочили на второй аэродром – там еще 10 самолетов стояли. Не знаю, что потом начальство решило с ними сделать.

– Звезду Героя за это получили?
– За это. В нашей роте все воевали на совесть. «Героя» получили восемь человек! Другой такой роты в Красной армии не было. А 30 апреля, в Берлине, меня снова тяжело ранило: в наш танк попал фаустпатрон. Я в это время стоял рядом, мне перебило обе ноги, руку. Мы тогда уже предвидели скорый конец войны и были немного беспечными, а фашисты дрались отчаянно. Они ведь думали, у нас бандитская армия. Работала геббельсовская пропаганда. Все ждали, что советские солдаты будут делать в Германии то, что немцы творили у нас. Женщины, старики, дети прятались от нас в подвалах. Заезжаем в один город – он словно вымер, никого нет. С трудом отыскали прохожего, он говорит – все спрятались в одном подвале. Показал где. Мы приехали, открыли двери – а там набилось человек триста, дышать невозможно. Мы их выводили на улицу. Скоро они перестали бояться, разошлись по домам.
У нас был строжайший приказ Сталина: ни в коем случае не совершать ничего беззаконного. Я сам видел, как за изнасилование девушки, немки, с одного негодяя сорвали капитанские погоны и расстреляли перед строем. Постепенно люди стали верить, что в Германию пришли не бандиты, а освободители.

«УЗНАВ О ПОБЕДЕ, ПЛАКАЛИ ОТ РАДОСТИ»
– Как вы узнали о капитуляции Германии?

– В госпитале на окраине Варшавы – меня туда из Берлина доставили самолетом. Лежал весь в гипсе, и меня прямо на лежанке вынесли на улицу. Кругом стреляли в воздух, пускали сигнальные ракеты, кричали и плакали от радости. Такой была для меня Победа.

– Поддерживаете связь с боевыми товарищами?
– Конечно. Бывает, пишем письма, созваниваемся. Между нами теперь государственные границы. Горько это сознавать. У нас в танке был экипаж интернациональный: два армянина – я и Дарбинян, Мацапура – белорус, Клименко – он был русский, несмотря на украинскую фамилию. И еврей, к сожалению, не могу вспомнить его фамилию. Но национальнос­и я уже потом узнал. В войну мы этим вопросом не задавались. Никаких преград между нами тогда не было. Ели вместе, спали вместе. Если кто-то сумеет остановить процесс разделения – это, думаю, будет выгодно для всех наших народов.