Сделаю доброе дело – и давление снижается

11.jpg
Азат Артемович Григорян, 89 лет
Илона Тунанина
fb.com/ilona.tunanina
С первых минут разговора оказываешься в плену его обаяния. Азат Артемович – удивительный рассказчик. Речь эмоциональная, яркая, шутки чередуются с горечью. В этом повествовании, как в хорошем армянском блюде, всего достаточно. И если бы не трансляция прямой линии с президентом Путиным, которую Азат Артемович ждал с особым трепетом, разговор можно было бы смаковать весь день. Однако и двух часов общения хватило, чтобы прожить вместе с Азатом Артемовичем его 89 лет, таких же необыкновенно красивых, сочных, как пейзажи в стране, в которой он родился. Его детство, армянина по крови, прошло в уютном грузинском городке Ахалцихе. Отсюда 17-летним подростком он ушел на фронт, сюда, дважды раненный, вернулся, пройдя пешком всю Украину, освободив в составе 12‑й штурмовой инженерно-саперной запасной бригады Крым, Одесскую область, Молдавию, Румынию, Югославию, Венгрию и Австрию, где закончил войну. Из родного Ахалцихе уехал искать счастье – в Горький, где познакомился со своей будущей женой – черноволосой красавицей Верой. О первой встрече, о том, как имя может определить судьбу, об удивительной силе добра и, конечно, о войне, он написал книгу. «Знаешь, какое название? „Да здравствует пламя жизни!“ Ещё никто не знает, как она будет называться. Ты первая, – делает щедрый подарок Азат Артемович. – Дочь сейчас редактирует, в этом году обещают издать». Дочь, сын, пятеро внуков и шесть правнуков, десятки людей, которым помог. Его года – его богатство, и он делится им не спеша, прерываясь на тугой долгий кашель, под звяканье орденов и медалей на кителе, который специально надел на встречу с «Республикой».


О детстве
Азат – по-армянски значит «свобода». Я очень свободолюбивый человек.

Имя мне не родители дали. В 1925 году, когда меня крестили, руководство города, в котором жила наша семья, решило крестить по-новому: не в церкви, а в клубе, под знаменами. Вместе со мной крестили девочку. Имена давали там же: меня назвали Азат, а ее – Азатуи.

Спустя 50 лет я приехал на родину. Друзья пригласили на хаш – это такое армянское блюдо. Сидим за столом, выпиваем, вдруг кто-то говорит, что среди нас находится корреспондент газеты «Советская Армения» Азатуи. Имя-то редкое, я поинтересовался, откуда? Она стала рассказывать историю своего крещения – один в один с моей. Спрашиваю: «Помните, как звали мальчика?» Она отвечает: «Азат, наверное». Я говорю: «Перед вами Азат». Что тут началось! Сразу на стол ещё две-три бутылки коньяка поставили.

Отца не хочу вспоминать – он нас оставил. Я даже на похороны к нему не поехал – такая была обида.
Учился я средненько. А когда старший брат погиб на фронте, охота получать знания и вовсе отпала. Особенно не хотелось ходить на русский и литературу. Из-за учительницы. Она была строгая и очень требовательная. Как сейчас, помню: Анна Аркадьевна Аракелова, армянка.

Когда пришла пора получать табель об окончании 9 класса, по русскому и литературе там стояли двойки. Пошли с классом к учительнице – разбираться. Она говорит: «Моя профессиональная гордость не позволяет ученику, знающему на единицу, поставить тройку». Стою, красный, обидно до слез, чуть не расплакался. Так и ушел на войну с двойками в аттестате.

О языке
В пятом классе нам преподавали немецкий. Учительница была немка – Анна Гюставовна Фефер. Очень интересная, красавица – мы, мальчишки, были в нее влюб­лены. С первого занятия сказала, что будет учить нас разговорному немецкому языку, чтобы мы могли свободно общаться и читать. За три-четыре года смог научиться неплохо говорить по-немецки. Это пригодилось – не на войне, а уже гораздо позже.

Приехал поступать в Горьковское военно-политическое училище на артиллерийское отделение. Абитуриентов – две тысячи, а берут всего 700 человек. Первый экзамен – письменное задание по математике. Я сдал чистый лист – ничего не смог решить. Следующий экзамен – диктант. Подходит ко мне накануне земляк мой, грузин, говорит: «Слушай, что будем делать? Я грузинскую школу окончил, какой диктант?!» Говорю, что-нибудь напишем. А сам думаю, ну, елкизеленые, пропал. Спустя какое-то время вызывают меня на комиссию. Сидит генерал Латышев, листает папку с моим личным делом и строго так спрашивает: «Ты куда поступаешь?! Артиллерийское отделение! По математике – двойка, русский, наверняка, тоже». Тут он замолкает. Я понимаю, что диктант-то написал неплохо. А генерал интересуется: «У кого вы списали?» Говорю: «Можно откровенно? – Он кивает. – Налево посмотрел – сплошные ошибки, направо посмотрел – безграмотно пишет, решил самостоятельно писать». В комиссии все расхохотались. Генерал вздохнул: «Что будем делать? Ну, хоть спортом занимаешься?» А я после войны как раз увлекся футболом. Так в училище и остался.

12.jpg

Однажды мы с друзьями вспоминали прошлое. Я уже полковником был, приехал их навестить в Ахалцихе. Спрашиваю: «А где наша Анна Аркадьевна, учительница русского и литературы?» Оказалось, живет в Ереване, известная учительница, трое детей, вдова – ее муж, летчик, погиб во время войны. Нашли телефон, и я позвонил. Голос у нее такой молодой! Говорю, мол, Анна Аркадьевна, это ваш бывший ученик, но не сказал, кто именно, можно с вами встретиться? Хватаю шампанское, коробку конфет, цветы и – в Ереван. Приехал в форме. Она открыла дверь: Боже, какие у меня ученики! Спрашивает фамилию, я молчу. Говорю, я вам расскажу один эпизод, а вы вспоминайте. Как напомнил, она вскочила из-за стола, дети ей: «Мама, как ты могла?!» Я говорю: «Стоп! Я не для того пришел, чтобы сказать, какой я стал, пришел вам поклониться!»

В армии начались увольнения. Пришел в политотдел, так и так, что делать? Дело было в Молдавии, в городе Бельцы. Мне говорят, мол, надо получить высшее образование. Решил поступать заочно на исторический. Оказалось, такого факультета в местном институте нет, немецкого тоже нет. Говорят, давайте на филфак. Что это такое? Меня на смех подняли, вот, говорят, капитаны пошли (а я по званию в ту пору капитаном был), не знают, что это такое! Это – русский язык и литература. И я проучился пять лет, заочно. Дома с дочкой диктанты писали – жена диктовала. Полюбил классическую литературу. Много читал, сначала заставлял себя читать, а потом полюбил.

О себе
Характер такой – не хочу быть последним, середняком. Только первым, лучшим.

Я оптимист по натуре. Оптимисту легче, он дольше живет.

Стараюсь все плохое, что встречается на жизненном пути, отпустить и забыть, не вспоминать. Трудно, но заставляю себя это делать. В этом смысл – акцентировать внимание на хорошем и воспринимать все с благодарностью.

Сделал доброе дело, потом хожу с расширенными сосудами, давление снижается – мне от этого легко, хорошо! Этого достаточно для того, чтобы продлить свою жизнь.

У меня хороший аппетит. Даже когда болею, очень хорошо кушаю. Люблю это дело.
Спортом не занимаюсь, мне это не нужно – я по жизни энергичный человек.

14.jpg

О войне
После гибели моего брата, мне хотелось мстить. Особенно после того, когда я прошел всю Украину, видел, что творили немцы, с какой жестокостью, беспощадностью расправлялись с людьми. Мне казалось, что я должен расстрелять немца, гада. Но со временем понял, что не могу мстить. Мы, славяне, не такие.

27 марта 1944 года мы лежали в Крыму в окопах, ожидая наступления. Неожиданно выпал снег, холод собачий. Поступил приказ: расчистить снег на передовой – это около километра. И вот мы начали разгребать снег, а практически напротив, в 100–200 метрах от нас, откапывались от снега немцы. И никто не стрелял – неписаный закон вой­ны, пока не окопались.

Перед самым Симферополем – уже видны были дома – передо мной внезапно разорвался снаряд. Почувствовал боль в ноге, в кость прилетел осколок, – орал, как сумасшедший, показалось, что оторвало ногу. Попал в госпиталь. Когда вернулся, в роте осталось меньше половины. Мои ребята штурмовали Сапун-гору.

У меня не было желания вернуться туда, где воевал. Один раз приехал на Сиваш, где мы строили мост, обошел места, сердце дрогнуло.

Спустя много лет пригласили в Джанкой по случаю Дня Победы. Я в форме, с орденами, иду по улице. Мальчишки увидели и говорят: «О, металлист!» Я сначала не понял, почему? Время такое было, 80‑е, мода такая была. А мне не обидно – мальчишки же.

У меня был случай под Мелитополем. Идем в атаку, навстречу немцы бегут из деревни. Вдруг из погреба выскакивает женщина в вышиванке, каждому, нам, солдатам, дает кусочек хлеба с салом. Пули свистят! Кричу ей: «Мать, что ты делаешь, стреляют!» Для меня эталон доброты этого народа – эта женщина. Много украинцев служили, я их уважал. Сейчас нас пытаются разделить, заставить ненавидеть друг друга. Это неправильно.

О современности
Величайшие изобретения человечества – мобильные телефоны и интернет. До сих пор не могу понять, как это через такие расстояния мы можем общаться с сест­рой?! Мы звоним друг другу по скайпу. Она в Москве, ей 94‑й год, и она словно сидит со мной рядом. Иногда читаю новости в интернете. Не сам – мне помогают. Ещё меня научили обращаться с «мышкой», но я пока боюсь.

О любви
Я хотел жениться на армянке, а создал семью с женщиной, похожей на армянку. Вера, моя жена, родилась в Горьковской области.

Я заметил ее сразу: черные волосы, симпатичная. Все вокруг танцуют, а она стоит у колонны в клубе одна. Я тут же ее пригласил. Она рассказала мне, что учится в фармашколе, сама из села Кадницы Горьковской области. С тех пор Вера танцевала только со мной.

Я в ней не ошибся. Вместе мы прожили 60 лет. Вера – настоящая жена военного. Я не знаю, какой должна быть идеальная женщина, но моя Вера очень заботливая, добрая и внимательная. Она каждое утро просыпалась в 6 часов, готовила мне завтрак, а если я шел проверять караул, ночью, все равно вставала, собирала котомку.

Вера никогда не говорила, что любит меня. Ни-ког-да! Я сначала удивлялся, меня это коробило, но ее нежность, внимательность, забота говорили о том, что она меня очень любит. Слова не имеют значения, важны поступки.

Когда ее не стало, я разбирал бумаги и нашел молитву, написанную ее рукой. Там были такие слова: «Господи, спаси Азата, ангел-хранитель, защити Азата»… Вот я и сохранился, мне 89‑й год. А ее уже нет.

13.jpg

Мост через Сиваш за 15 дней
Отрывок из воспоминаний Азата Григоряна для проекта «Я помню»

«…Через 2 дня пришел приказ строить мост через Сиваш. Это легко сейчас сказать, а вот сделать было далеко не так просто. Тем более, что мост должен был быть не обычный понтонный, а свайный. Господи, ведь до крымского берега целых 3 км, так выбрали место, где остров Русский поближе, чтобы к нему можно было провести, потом от острова до берега тоже сваи забить, там было всего 700 метров, но от нашего берега до острова 2 км. Проект моста подготовил одессит капитан Симоновский и ст. лейтенант Белявский, его утвердили, мост должен был быть деревянным, но идея была необычная, т. к. настил должен был быть на 5–7 см ниже поверхности воды, чтобы сверху немцы не могли разглядеть его.
И вот 1‑го или 2‑го ноября мы начали строительство, ничего же нет, вода в Сиваше соленая, температура воды не больше 8–10 градусов, мы делали сваи и все для того, чтобы подготовить опоры моста, но ничего не получается, они уходят в Сиваш и все. Сколько не мучились, не получается, тогда пришла идея разобрать узкоколейку в Херсонской области, которая служила для перевозки огромной массы зерна колхозов, чтобы делать это не на машинах, а прямо по железной дороге, и через половину области от элеваторов шла узкоколейка. И вот, не спрашивая разрешения ни у кого из начальства, мы стали разбирать и делать специальные железные козлы, т. е. сваривали две рельсы вместе, делали такую своеобразную огромную сваю, и знаете, пошло дело. Мы стали строить очень быстро, тут же накладывали деревянные части сверху.
Немцы бомбили стройку каждый день, за исключением туманных. В 3,5 км выше нас на Сиваше строили дамбу, тоже длиной 3 км, он, конечно, неглубокий, но что такое возвести дамбу, это сколько надо засыпать земли, чтобы она получилась хотя бы односторонней шириной в 4 м. Тысячи людей возили тачками и засыпали земли, рыли ее там и засыпали.
А немцы бомбили и бомбили, зенитное прикрытие наших работ было колоссальным, каждый день сбивали 1–2 вражеских самолета, но летают-то 9–18 штук. С немецкой точностью они обычно прилетали в 12 часов дня, и туман вроде к тому времени рассеивался.
В итоге через 15 дней мост был построен и по нему пошла вся 51‑я армия генерала Крейзера, которой была придана и наша бригада. Работали мы быстро и энергично, шуму было очень мало, раздавались только команды. Температура воды была 8–10 градусов. Только 30 минут проходит, командир уже кричит: „Все, закончили работу, готовься очередной взвод“. Мы уходим, на наше место уже бежит замена. Там был большой косогор на Сиваше, метров 20, и вот внутри были сделаны и заранее готовы землянки. После работы мы заходили в землянку, здоровая такая, нары двухэтажные, а посредине огромная железная бочка с водой, докрасна раскаленная соляркой, мы тут же раздевались, брюки на себя, а рубашку и все это дело сушили. Полчаса сушим, а полтора часа отдыхаем. Потом команда: „Подъем!“ Мы выскакиваем почти в сухом уже, и все то же самое повторяется. И так 15 дней мы строили этот мост, его строили все батальоны. Сильно помогало то, что кормили великолепно».