Родина в окошечке


Обычный продавец троллейбусных билетов Мария Никитична Грицан объяснила «Республике», почему она предпочла работать в будочке на остановке у симферопольского вокзала, а не отдыхать на пенсии в Израиле
Кирилл Железнов
fb.com/kirill.jeleznov
фото: Юрий Лашов
Она с полседьмого утра до полседьмого вечера смотрит на мир из окошка размером 15 на 15 сантиметров, верит в Бога и точно знает: доб­рых людей больше, чем злых.


«Плакала больше от обиды на свою глупость»
…Втроем в будочке тесно: невозможно не то что сесть, а даже повернуться. Объектив фотоаппарата врезается мне в живот.
– Ну, вы поговорите, а я потом поснимаю, – спиной вперед, не разворачиваясь, потому что это сделать невозможно, выходит из киоска фотограф Юрий Лашов.
Прямо – стул, на котором лежит пухлая подушка, слева – полукруглый столик, на нем пластиковые коробочки с деньгами и билетами, скрепки. Слева икона. Сверху мигает кондиционер. Тепло. Мария Никитична вытягивает из-под стула маленькую деревянную табуретку, похожую на те, которые делают крымские татары. За спиной у меня – то самое окошко в мир. Когда сидишь, кажется, что это маленький цветной телевизор. Вообще внутри будочка очень похожа на домик Карлсона – о таком мечтал любой ребенок. Уютно.
– А я вчера вас ждала, перенервничала, места себе не находила. Сыну звоню, говорю: «Журналисты приходят, что делать?!», а он смеется, – рассказывает Мария Никитична, машинально поправляя на столе коробочки с билетами и деньгами, одергивая на себе одежду. – Тут уже и успокаивающие пила, а вы вон – молодые и совсем не страшные, и сегодня пришли. А что рассказывать надо? Вы уж мне, пожалуйста, подскажите. Вот видите, опять нервничаю.
У нее доброе лицо с милыми морщинками, смотрит застенчиво, как будто это я старше ее в два раза и будто она пришла ко мне в гости.
– Деньги я убираю вот сюда, – рассказывает о тонкостях работы, показывая на нижнюю полочку стола. – Так надежней. Однажды готовилась к инкассации и выложила 250 гривен на стол. Оглянуться не успела, а их уже нет. Кто-то просунул руку в окошко и забрал. Плакала больше от обиды на свою глупость и неосторожность, начальству ничего не сказала. Доложила свои. Наверное, человеку очень нужны были эти деньги, раз он пошел на воровство.
Оказывается, за тонкими стенками тесной будочки есть свой быт, почти домашняя атмосфера. На полочке стоят две коробки, накрытые салфетками: в них Мария Никитична и ее напарница хранят посуду, сахар в стеклянных баночках и начищенные до блеска ложки.
– Напарница Библию здесь держит, очень верующая, читает час­то, – рассказывает моя собеседница о скрытой от посторонних глаз жизни будочки. – Верю ли я? Верю. Но в церковь редко хожу. Бог – он внутри каждого из нас. И в тех людях (показывает в окошко, где проносится заряженный утренней суетой, хмурый ноябрьский народ. – «Р») больше добра. Добрых людей вообще больше, просто к каждому надо поворачиваться лицом, а не спиной.
В окошко заглядывает парень, потом просовывает фотокарточку – девочка лет пяти в зеленом сарафанчике.
– Не видели? – спрашивает. – Ребенок пропал.
Мария Никитична надевает очки, долго смотрит на фото. Нет, не видела.
– Горе-то какое, – вздыхает.

«Могла бы – картину такую нарисовала!»
Почти всю жизнь Мария Никитична проработала в проектном бюро: планы и чертежи, нормативы и строгая документация. Вышла на пенсию – и заскучала.
– Муж у меня в троллейбусном парке начинал с водителя, а потом был начальником цеха, – рассказывает хозяйка будочки на остановке. – Хороший человек, интересно с ним было. Пять лет назад он умер. Тяжелая болезнь.
В трехкомнатной квартире Мария Никитична теперь живет с младшим сыном, инженером. Говорит, места всем хватает: «По кабинетам расходимся, надоедать им не хочу – они после работы уставшие приходят».
– А здесь у меня уже много друзей. Я прихожу в полседьмого, а уже возле моей будочки люди стоят, меня ждут, – рассказывает женщина. – Если есть время, можем поговорить. Здесь общаться можно и на жизнь смотреть. Жаль, вы не в октябре к нам пришли – из окошка было видно желтый-желтый парк, а на его фоне – красивые лица покупателей… Могла бы – картину такую нарисовала!
Покупатели троллейбусных билетов заглядывают в окошко, кто-то здоровается по имени-отчеству, иных вообще не видно: появляется рука с деньгами, забирает билетик и исчезает. Седой мужчина, в костюме и с улыбкой до ушей, кажется, заигрывает с Марией Никитичной: делает комплименты, не берет сдачу.
– Старший сын, тот, что в Израиле, просил остаться: говорит, мам, что ты там потеряла, давай с нами живи, здесь же хорошо, спокойно, – Мария Грицан улыбается и, кажется, мысленно посылает лучик света в далекий Израиль. – Это сын от первого моего брака – у бывшего мужа мать была крымчачкой, ее расстреляли фашисты в войну. Сын вместе с женой собрали все документы, подали в посольство, и их пригласили. А мне что там делать? Ну уж нет, говорю, я с внуками помогла, больше года там прожила, миссию свою как бабушка выполнила. Теперь хочу для себя пожить, в своей будочке поработать, на наших людей посмотреть. А там, бывало, услышу русскую речь, подойду поближе – просто послушать знакомые слова, познакомиться с людьми. Иврит немного выучила, но это – другое… Нет, вы не подумайте: я не сумасшедшая, мне тоже многое в нашей стране не нравится. Но главное, что здесь душе хорошо. Здесь я выросла. Сложно объяснить тем, кто не понимает, что такое Родина. Это вот чувство, когда ты возвращаешься домой и тебе хорошо. Если такого чувства нет, то и говорить не о чем.
…За тонкими стенками киоска кипит привокзальная жизнь. К будочке кривой башней прислонены пять потрепанных паков из-под бананов, рядом мусорка. Курят, плюют и матерятся сельские пацаны в черных шапках, надвинутых на лбы… Но теперь я знаю, что там – в будочке полтора на полтора – работает женщина, и в ее маленьком домике тепло и хорошо. И, может быть, она улыбается.