Привычка хоронить


На симферопольском Абдале – самом большом кладбище Крыма – трудятся сто человек. Многие работают здесь десятками лет – они сумели обжиться в городе мертвых и не ищут другой судьбы
Кирилл Железнов
фото: Юрий Лашов
Длинные дороги, накатанные между оградками, крестами и памятниками, тянутся на километры, пересекаются и закольцовываются в небольшие площади и широкие перекрестки. 150 тысяч могил, почти половина живого населения крымской столицы покоится на симферопольском Абдале.

«Привыкнуть к смерти – это невозможно»
Во внутреннем дворике административного здания, скрипнув тормозами и неуклюже «клюнув» носом, останавливается «ГАЗель». Служащие кладбища обступают грузовичок, откидывают тент: внутри кузова металлическая рама, похожая на гигантскую этажерку. На каждой «полочке» – лакированный гроб. Его вытягивают, взваливают на плечи и несут в черный проем склада. Никакой матерщины, криков и бестолковых советов, все четко. В этом автоматизме и слаженности движений есть что-то пугающее: как будто кому-то ставят черную метку. Живи, дружок, но гроб для тебя, вот он. Готов.
На часах еще нет восьми утра, директор кладбища, седой, но крепкий Виктор Громов, раздает наряды. Отправляет людей на уборку территории, на копание могил. Жмет руку невысокому, квадратному мужчине: «С Днем рождения, Александр!». В это время за их спинами вжикает по металлическим направляющим еще один гроб.
– Александр – это копщик (тот, кто роет могилы. – «Р»), работа у этих ребят самая тяжелая, – отойдя в сторонку, объясняет мне Виктор Громов. – Зимой земля превращается в глыбу льда, чтобы хоть как-то ее долбать, зажигают костер. Но это не сильно помогает. А летом почва ссыхается и превращается в камень. Мозоли их видели?
…В торговый зал, где выставлена кладбищенская продукция, заходит первый клиент. Старушка в голубой рубашке и юбке до пят трогает крышку гроба, оббитую бархатом. Словно пытается на ощупь определить: удобно там будет? Идет к следующему «ящику», снова трогает и просит служащую приоткрыть крышку, берет в руки белоснежную подушку, на которой полагается покоиться голове усопшего. Долго мнет в руках.
– Я еще прицениваюсь, – говорит она и опускает подушку назад в гроб. – Этот вроде хороший и недорогой…
Гробы стоят от 500 гривен до трех тысяч. Те, что за три, покрыты толстым слоем лака и с ручками «под золото». Их везут из других регионов Украины, а те, что попроще, делает столярный цех на территории кладбища. Сосновые доски обрабатывают и сколачивают, будущий гроб становится похож на маленькую лодку на одного человека. Полуготовое изделие столяры поднимают над головой и несут в обивочный цех. Здесь прилаживают драпировку, в основном красный бархат и золотые ленты.

– Сюда я устроилась, когда мне было 25 лет, работаю уже больше тридцати, – рассказывает старший мастер обивочного цеха Надежда Давыдова. – И 90‑е годы помню, тогда мелкие сошки от бандюков приходили к нам в цех, пальцы веером гнули, вели себя похабно. Всякое довелось повидать… Как к смерти отношусь? Знаете, с годами, конечно, меньше чувствуешь, но привыкнуть к ней – это невозможно! Особенно если приходится оббивать детский гробик. Тяжело это: больно внутри, мурашки по телу, иногда тошнит, сердце выскакивает. Невозможно перестать такое чувствовать. Детская смерть – это самое страшное, что есть в мире. Это я вам говорю как человек, который тридцать лет оббивает гробы.
– Браткам мы делали венки из голубой ели, почему-то это очень считалось престижным, – рассказывает веночница Лариса, работающая на предприятии уже 21‑й год. – Сейчас, конечно, уже другие материалы: венки искусственные, так они дольше сохраняются на могиле.
Здесь нет больших зарплат и премиальных, а человек «с улицы», помянув близких, старается бегом отсюда убраться – подальше от мертвых, поближе к живым. На кладбище ощущение, что ничего невозможно изменить и исправить, не отпускает ни на минуту. Тяжело. Но многие работают здесь десятилетиями – и не стараются уйти. На вопрос: «Почему?» пожимают плечами: «Привыкли».

«Выглянешь из могилы и скажешь: „Боженька, дай мне сил!“»
Залитый солнцем склон разделен могильными оградками на квадраты, словно лоскутное одеяло. Ветер развевает разноцветные ленты на венках. Над могилами, каркая, низко летят толстые вороны, иногда пикируют на землю. Секунда – и, оттолкнувшись на крепких когтистых лапах, взлетают, уже молча, что-то унося в клювах.
– Люди оставляют конфеты, бутерброды, вот птицы и слетаются, – объясняет наш провожатый, заместитель директора кладбища Иван Вахрущев.
Полная женщина сгоняет с надгробного камня черную птицу и протирает мрамор мягкой тряпкой. Потом выщипывает сорняки и, наконец, садится на скамеечку. Смотрит на портрет, вырезанный на плите.
В километре от нее служащий кладбища копает новую могилу. Кирка рассекает воздух и гулко бьет почву, выгрызая место для человека. Или, вернее, для тела человека. Бронзовый загар сильных рук, широкие плечи, мускулы «играют» под футболкой. Этот здоровяк – копщик Миша. Он смотрит из-под лохматых бровей любопытными голубыми глазами, здоровается. Ладонь на ощупь – как деревянный черенок лопаты: начиная от фаланг пальцев и почти до самого запястья одна сухая, черствая мозоль.
– Иногда беру у жены щипчики и срезаю верхнюю кожу, иногда сама отваливается, – говорит Миша возле недокопанной могилы, откуда уже едва видны деревянные ручки кирки и лопаты. Вся его фактура, загар и быстрые движения контрастируют с могильным пейзажем. Он – живой среди мертвых.
– Больше всего работы, когда погода меняется, – Миша смахивает ладонями пот, который льется по всему лицу. – Только начинаются скачки атмосферного давления, резкое похолодание или потепление, или вдруг тучи потянуло, или гроза – все… Надо много копать. Причем не только старые люди умирают, молодых тоже хоронить приходится. Точно говорят врачи: болезни помолодели.
Миша должен выкопать могилу, встретить родственников усопшего, разъяснить им детали процесса, опустить гроб на веревках, а потом – закопать и украсить венками. За этот труд копщик в конце месяца получит 1800 гривен. Зарплата, плюс что-то дают, если хотят, близкие люди умерших. В прошлом 34‑летний Михаил Сумарюк ремонтировал бытовую технику, но потерял место, а «троих детей надо было кормить». Пошел рыть могилы.
– Я в детстве жил там за дорогой, – Миша машет рукой в сторону трассы. – Мы с ребятами сюда прибегали поглазеть, так что сами могилы меня не шокировали. Но я боялся покойников и был очень чувствительным. Первое время, когда только начал работать, плакал вместе с родственниками. Хочешь не хочешь, а слезы текут и душу будто кто-то вырывает с потрохами. Сейчас вижу в гробу человека и… ничего не чувствую. Привык, что ли? Иногда самому от этого страшно становится. Мертвый человек, но никаких эмоций у меня это не вызывает, или я неосознанно их отгоняю. Не знаю…
– А когда роешь могилу, о чем думаешь?
– Что это как на даче, – просто земля и мне надо просто ее выкопать. Не пускаю кладбище в свою голову, в свои мысли. Бывает, конечно, придавит настроение плохое, тогда выглянешь из могилы, посмотришь на небо и солнце и скажешь: «Боженька, дай мне сил!» – и дальше копать. Люди ведь приедут хоронить к определенному времени, нельзя, чтобы они ждали.
– Работа копщиком тебя изменила?
– (Задумывается. – «Р»). До работы здесь я неправильно относился к деньгам. Мог тратить впустую, выкидывать на ветер. А сейчас понимаю, каким потом зарабатываю копейку. Сколько кубометров мне надо выкопать и сколько людей похоронить… Я узнал цену деньгам. А еще раньше с женой фильмы ужасов любили смотреть, а сейчас больше на романтику и позитив тянет.
– Страшно бывает на кладбище?
– Разве что иногда, на рассвете, когда копаешь, и вдруг в кустах что-то прошуршит… Сначала неприятно, а потом посмотришь, а это собака или ежик. А вообще я тут убедился: мертвые не кусаются. К ним надо относиться с почтением, но не бояться.
– Когда опускают гроб, копщики не накидывают веревку себе на руку… Поверье? Чтобы не связывать себя с усопшим?
– Веревку надо стравливать, чтобы гроб медленно опустился. А если накинуть на руку, то ты или его бросишь или он тебя с собой в могилу утянет. Так что это не поверье, а производственные тонкости.
…Здесь очень хочется верить в реинкарнацию, в то, что души этих 150 тысяч людей сейчас с нами, пускай и в других телах. Ведь не может быть, чтобы человек заканчивал металлической оградкой и камнем над истлевшими костями… Или может?
– Все там будем, – прощаясь, копщик говорит фразу, которую я давно ждал от кого-нибудь из кладбищенских. Он берет в руки кирку и бьет сухую землю.

3 вопроса директору кладбища
На вопросы «Республики» ответил руководитель «Абдала» Виктор Громов
– Ходят слухи, что на кладбище за места деньги берут. Подтверждаете?

– Это бред сивой кобылы. Можно я к вашим читателям через газету обращусь? Если какая-то (пытается подобрать слово, но не находит. – «Р») потребовала от вас деньги за место на кладбище, записывайте его фамилию и идите ко мне в кабинет. Будем очень серьезно разбираться. Земля для захоронений по закону бесплатная. Такой она и будет.

– Как хоронят людей, чьи личности не установлены?
– Как и всех: гроб и могила. Только вместо надгробия – табличка с номером, который внесен в журнал регистрации. Плюс на каждого похороненного есть судебное заключение с фотографией. Это на случай, если вдруг отыщутся родственники, чтобы мы могли показать им место захоронения… Такие случаи были.

– Кладбищенский вандализм: насколько это сегодня острая проблема?
– Сейчас вандалов стало меньше – наверное, прикрыли пункты приема металла. А раньше очень часто воровали оградки. Бывают просто больные люди – ходили тут у нас какие-то и просто из пневматики стреляли по портретам на памятниках. В глаза целились… Моральные уроды. Больше никак их назвать не могу.