Наши герои

Война коснулась каждой семьи. Эта фраза затерлась и выцвела от частого использования, но не перестала быть правдивой. Гигантское полотно битвы с фашистской Германией складывается, словно мозаика, из миллионов человеческих судеб – из историй наших дедушек и бабушек. Редакция «Республики» – обычный крымский трудовой коллектив – в котором мы предложили каждому сотруднику вспомнить своих родных, участников войны. Вспомнили все – а некоторые оформили фрагменты своей семейной истории в тексты. И оказалось, что война отступила совсем недалеко. Она осталась в альбомах с семейными фотографиями, в ящиках письменных столов, где лежат дедовские медали. Она не просто коснулась каждой семьи – она до сих пор нас касается.


Дмитрий Жмуцкий, главный редактор
– Деда, День Победы – это ведь не большой праздник? Не такой, как Новый год или День рожденья? Ну была когда-то война, ну победили – сколько можно отмечать?
Мне семь лет. Я стою в коридоре нашей тесной, загроможденной мебелью квартирки, а напротив, на краю солидного, еще сталинских времен, комода, присел мой дед – Александр Александрович Шлыгин, полковник ракетных войс­к в отставке.
Он немного медлит с ответом, смотрит на меня. У него голубые глаза, светлые-светлые, с желтыми пятнышками на радужке.
– Золотой ты мой… Понимаешь, я ждал этого дня два года – пока был на войне. Каждый час ждал. А многие ждали четыре года. Не только на фронте, вся страна. Подумай, миллионы людей – и все ждали Дня Победы. Поэтому и праздник.
Не помню, что я ответил. Но помню, что потом дедушка сажает меня на колено, и мы негромко поем:
«Дымилась роща под горою,
А вместе с ней горел закат.
Нас оставалось только трое
Из восемнадцати ребят.
Как много их, друзей хороших,
Лежать осталось в темноте,
У незнакомого поселка,
На безымянной высоте».
Это было четверть века назад, но я помню слова деда, как будто они выцарапаны у меня где-то внутри. И День Победы для меня – это когда мы с дедом сидим обнявшись и поем военные песни.
***
Мне очень нравился его китель – весь в наградах. Я только не мог понять, почему в верхнем ряду, на самом заметном месте, висят самые скромные медали – потертые, не блестящие. Две «За Отвагу», одна «За боевые заслуги». Ниже были медали поинтереснее: «За оборону Сталинграда», «За взятие Варшавы», «За победу над Берлином». А справа почетное место занимала металлическая звездочка с темно-красными эмалевыми лучами. Она так и называлась – орден Красной Звезды.
Дедушка никогда не говорил, за что получил награды. И, по маминым рассказам, отказывался приходить к ней в школу, на традиционные для советских времен «уроки памяти». Он не любил вспоминать войну, а я, наверное, не сумел найти нужные вопросы, чтобы его разговорить.
***
Он был артиллеристом. Зенитчиком. Точнее, в начале войны, пока не исполнилось 18 лет, он работал под Горьким на заводе, который выпускал снаряды. Имел «броню» – то есть не подлежал призыву и мог собирать снаряды всю войну. Но вместо этого ушел добровольцем на фронт. Служба для него началась под Сталинградом – там в это время попали в окружение немецкие войска во главе с фельдмаршалом Паулюсом, и зенитчики не давали фашистским самолетам забрасывать помощь окруженным. Потом дедушка участвовал в Курской битве (там он стал командиром орудийного расчета), прошел со своим полком через Чернигов, освобождал Белоруссию, потом была Варшава и битва за Берлин. Во время операции «Багратион» их зенитку, предназначенную для стрельбы по самолетам, пришлось использовать как обычную пушку – палить из нее по пехоте и танкам.
После победы он вернулся в Горький, но ненадолго. Разыскал там девушку, вместе с которой работал на заводе (мою бабушку), женился и уехал в Ленинград – его ждали в артиллерийском училище. Три года учебы, а потом – четверть века в ракетных войсках.
***
На 9 мая у нас, в Бахчисарае, устраивали микроскопические парады – и дедушку постоянно звали стоять на трибунах, говорить что-то в микрофон. Обычно он отнекивался, но иногда соглашался – и тогда я очень гордился, глядя, как колонны людей проходят перед трибунами и приветствуют его.
Он был сильно контужен (рядом разорвался снаряд) и плохо слышал. Когда смотрел по телевизору новости, приставлял ладонь к уху – чтобы «зачерпнуть» из воздуха побольше звука.
Он дожил до 50‑летия Победы. Ездил на празднования в Киев, в Москву. Вернулся счастливым: с подарками, с адресами и телефонами встреченных однополчан. Это было в мае, а осенью он умер. Но в квартире, где прошло мое детство, в массивном, сталинских времен, шкафу висит его китель, на стене – его офицерский кортик, а в письменном столе, за которым я пишу этот текст, лежит его полевой бинокль.
Он до конца жизни, до последнего года, оставался не по-стариковски стройным и крепким. Любил ходить по лесу – за грибами, за кизилом или за лекарственными растениями. Любил носить гимнастерки и кирзовые сапоги, учил меня заворачивать портянки. Две пары сапог – большие и маленькие – топтали горные проселки, мы шли и тихонько пели:
«Бьется в тесной печурке огонь,
На поленьях смола, как слеза.
И поет мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза».
– Деда, не знаю, что ты думаешь, глядя оттуда, сверху, на мою жизнь. Но я по-прежнему помню слова всех наших песен.


Эскендер Эминов, журналист
– Мой дедушка – танкист Петр Железнов, родился в 1925 году в Тюмени (Сибирь). В семнадцать лет, приписав себе год, пошел на фронт, попал в танковые войска, был водителем-механиком Т‑34. Освобождал Украину, воевал в Германии. Дважды ранен, награжден двумя медалями «За отвагу».
«Я часто просила отца прийти в школу и выступить перед одноклассниками, рассказать, как освобождали Родину, но он был убежден, что детям не надо слушать о том, как убивали людей, – вспоминает дочь Маргарита Железнова – моя мама. – Как-то я вытащила из него всего две истории: о том, как менял гусеничный трак под огнем противника и как форсировал Днепр».
Тогда восемнадцатилетнего парнишку просил командир танка: «Петруха! Вывози!». Экипаж отстреливался от противника, а он менял гусеничный трак. Был ранен, но работу выполнил: боевая машина смогла двигаться. Вообще, от водителя-механика зависело очень многое: Т‑34 с начала 1943 года противостояли тяжелым немецким танкам. Взять броню того же «Тигра» в лоб было невозможно, и от механика требовалось, уходя с траекторий обстрела, вывести машину в корму или борт противника. Только тогда «тридцатьчетверка» могла сделать залп и уничтожить фашистов.
«Уже когда я была совсем взрослой, он мне рассказал немного об ужасах войны, – вспоминает Маргарита Железнова. – О том, как сжигали танки, как гусеницами давили немецкую пехоту. Самый жуткий случай произошел, когда освобождали Прагу. В каком-то небольшом городке фашисты спрятались в доме и вели огонь из гранатометов и противотанковых ружей, а в окнах, в качестве живого щита держали плачущих детей. Взорвали два наших танка, подожгли машину отца. Тогда командир отдал приказ и отец на полном ходу протаранил дом – и обрушил стену…»
После войны Петр Павлович три года прослужил в Германии. Демобилизовался и вернулся в Тюмень, работал капитаном на речном баркасе.
«Он чаще вспоминал какие-нибудь забавные или поучительные истории с фронта, – рассказывает Маргарита Железнова. – Например, всегда с хохотом рассказывал о своем сослуживце, „умном еврее Гиле“, который из Берлина домой повез… полный чемодан игл для швейных машин. Это даже был не чемодан, а коробка от патефона, инструмент он кому-то продал. Все ребята набрали сгущенку, сладости, часы какие-то, а этот еврей скупил, почти задаром, целый чемодан игл. В Союзе, разваленном войной, это был самый дефицитный товар, но никто кроме Гили не сориентировался, не догадался».
Свои боевые медали Петр Железнов отдал детям, когда те были совсем маленькими и тянулись к «кружочкам» поиграть: «Это побрякушки. Главное, что победили».
«В 74‑м году он сдал партбилет, сказав, что не за такую страну воевал, – вспоминает Маргарита Железнова. – Наверное, разочаровался в самой идее коммунизма, понял ее несостоятельность в советских реалиях. Был скандал, неприятности на работе, но снова коммунистом он так и не стал. Умер в 1980‑м году, в возрасте 55 лет от сердечного приступа».


Алексей Вакуленко, журналист
– Я с гордостью вспоминаю своих дедов, причастных к великой Победе. Точнее сказать, не их самих, а рассказы о них. Одного, чью фамилию ношу, вообще ни разу в жизни не видел, другой умер за месяц до того, как мне исполнилось четыре года. В памяти остались смутные обрывки и семейные предания, которые, увы, не отличаются подробностями.
Дедушка по материнской линии Семен Григорьевич Кондопуло – к счастью, сегодня можно свободно указывать его подлинную фамилию – служить Родине начал за несколько лет до того, как его призвали в ряды Красной армии. Встретив войну 15‑летним пацаном, с ребятами из родного села Пионерского (тогда еще Джолман), что в Симферопольском районе, ходил к партизанам в близлежащие леса – носил еду и выполнял различные поручения.
Уже после смерти деда его старшая сестра Елизавета Григорьевна как-то обронила, что возле их дома «есть могилка». Возвращались, мол, из такой лесной ходки и на пути обнаружили раненого советского воина. Не знаю как, но они сумели дотащить бойца до самого дома, чтобы там оказать необходимую помощь. Но воин умер. «Его прямо возле дома и похоронили», – сказала она.
А призвали деда на службу в 1944‑м, уже после освобождения Крыма от гитлеровцев, так что воевать ему не пришлось. А пришлось писаря просить фамилию в документах изменить греческую фамилию на «Кондопалов», чтобы не бросать родной дом и Крым. Мать, отца, двух сестер и брата (в семье было четверо детей) вместе с другими крымскими греками депортировали в Сибирь. Позже они, к счастью, вернулись. А дед остался служить сверхсрочно, пока в начале 1950‑х не ушел в запас.
Дедушка по отцовской линии, Григорий Евдокимович Вакуленко, напротив, воевал – в составе ракетных войск. По воспоминаниям отца, дошел до Берлина, где 10 мая 1945 года с достойной победителей широтой отметил 20‑летие. Оттуда же привез в качестве трофея аккордеон, на котором его сын сызмальства играл и доигрался до того, что стал превосходным музыкантом. Правда, совместная жизнь у бабушки Лидии Федоровны с дедом не сложилась. После расставания, когда она сама стала воспитывать единственного сына, мой отец помнит всего одну встречу своих родителей – во время бракоразводного процесса. Ни он, ни сама бабушка больше Григория Евдокимовича не видели. Не видел и я.


Вадим Никифоров, журналист
– Я из того поколения, которое за Победу благодарит не деда, а прадеда. Именно на долю моих прадедушек выпали фронтовые тяготы и испытания. Дедушка моего отца и его тезка Андрей Никифоров вступил в Красную армию еще в Гражданскую. Он дослужился до офицерского чина, но был комиссован по ранению. В июне 1941 года ему было около сорока – и прадед ушел на фронт добровольцем. Андрей Никифоров был офицером артиллерии, оборонял от фашистов Ленинград. В марте он получил несколько дней увольнительной. По пути в комендатуру был тяжело ранен во время бомбежки. Возможно, его можно было спасти, но сослуживцы узнали о его ранении слишком поздно. Он погиб от ран в госпитале 8 марта 1942 года. Лишь через несколько десятков лет его дети нашли могилу отца на Пискаревском кладбище в Ленинграде.
Семья моего прадеда Андрея Никифорова до войны жила в Крыму. У нас был дом в центре Симферополя. Осенью 1941 крымская столица была оккупирована немцами. Мою прабабушку Зину, ее дочь Инну и сына Ростислава (моего дедушку по папиной линии) вывезли на работы в Австрию. Вернулись в Крым они лишь после Победы. Моя прабабушка оказалась одна с двумя несовершеннолетними детьми. В свой дом вернуться им не разрешили. Вместо Симферополя они поселились в одном из сел Советского района. Чтобы вернуться на прежние, довоенные, позиции, моей семье потребовалось примерно 40 лет.
Дедушка моей мамы Федор Веденеев участвовал в трех войнах. Боевое крещение он получил еще в Первую мировую. Затем вновь понадобился родине в Финскую войну 1939–40 гг. Великую Отечественную он встретил в достаточно почтенном возрасте. Активного участия в боевых действиях не принимал. За 30 с лишним лет армейской службы Федор Веденеев стал кавалером орденов Ленина и Красной Звезды. За что их получил и о войнах мой прадед, офицер в отставке – рассказывать не любил.


Илона Тунанина, журналист
– В детстве мы играли в войну и награждали себя его орденами. Они лежали в шкафу вместе с мотками ниток, пуговицами и тесьмой. Те самые награды, которые достались ему в кровопролитных боях. Он смотрел на нас снисходительно, никогда не ругал и не наказывал за эти игры. Казалось, они существуют отдельно: дед Митя и его награды, накопившиеся за две войны, – советско-финскую и Великую Отечественную.
Мой дед, Дмитрий Васильевич Полтавин, ушел на фронт, когда ему было 30 лет. Танкистом прошел всю войну – от Сталинграда до Берлина. Дважды был ранен. Рубец под лопаткой от немецкого штык-ножа, вонзенного в дедовскую спину, и рассказы об осколке снаряда, навсегда сросшемся с дедовской щекой, будоражили воображение. Это все, что я знаю о военном прошлом своего дедушки.
Мы жили в разных городах. Виделись раз в год – на летних каникулах. О других ветеранах, над которыми шефствовал наш класс, мне было известно гораздо больше. Мы читали ветеранам стихи, подписывали открытки к 9 мая, бегали для них в магазин и слушали бесконечные рассказы о войне, немного приукрашенные и партийно выверенные – все-таки мы были пионерами, а ветераны – коммунистами.
Услышать от собственного деда хотя бы одну байку о войне мне так и не удалось.
«Оно тебе надо?» – уклонялся дед Митя от любых разговоров на военную тему. А мы не были настойчивы. Это сейчас я понимаю, как важно было проявить настойчивость, просить, возможно, даже умолять. Ведь люди, прошедшие войну, – кладезь удивительных историй, большая часть которых никогда не будет опубликована, а навсегда останется в памяти ветеранов и уйдет вместе с ними. Но тогда, в силу возраста, об этом совсем не думалось. В детстве веришь: смерть – это то, что никогда не случится ни с тобой, ни с твоими близкими. И потом, мы спешили на свою войну – с деревянными ружьями и комьями грязи вместо гранат.
Дед Митя никогда не надевал ордена, не хвастался опытом, полученным в боях, и не пользовался ветеранским преимуществом в очередях за капустой или колбасой. Но 9 мая в нашей семье неизменно накрывали стол – в память о тех, кто не пришел с войны. Единственная история, которую вспоминали в тот день между тостами «ЗА ПОБЕДУ!», – о том, как дед Митя возвращался с войны. На крыше вагона переполненного состава. С трофеями – огромным деревянным чемоданом, наполненным отрезами ткани и всякой всячиной – подарками для жены и детей. Чемодан положил под голову, привязал к руке. Вагон раскачивался, припекало солнце. Дед Митя закрыл глаза – а потом открыл и увидел: во рту догорает сигарета, на руке болтается обрывок веревки. Чемодана с трофеями как не бывало. Но дед вернулся живым, и для семьи, в которой уже подрастали трое детей, это было главное.
Именно эту историю я буду рассказывать своим детям, а те, надеюсь, своим. Память о войне не должна умирать вместе с теми, кто воевал. Это как осколок снаряда, застрявший в дедовской щеке: пока он беспокоит, болит, мы не забудем.