КОРОЛЬ УМИРАЕТ…


Так назывался последний спектакль, сыгранный народным артистом России Валерием Золотухиным. Недавно родные и друзья талантливейшего артиста, самородка-трудоголика отметили сороковины его ухода в мир иной. «Республика» публикует последнее большое интервью Золотухина, которое знаменитый актер дал в Крыму – во время гастролей со знаменитым спектаклем «Собачье сердце».
Мы посчитали беседу с актером настолько важной, что отдали под интервью три газетные полосы, чего «Республика» обычно не практикует

Татьяна Дугиль
Встречаться с этим однозначно талантливым артистом и писателем мне довелось (или повезло, посчастливилось?) трижды. Первый раз хотелось самой сделать вывод: изменял или не изменял Золотухин дружбе с Высоцким? Стрижет купоны с людской памяти о «всенародном Володе» или – клевета все это?
Второй раз с радостью устремилась на встречу с человеком, которому при первом знакомстве поверила безоговорочно: такие не предают. А на третьем «свидании» наконец представилась возможность не торопясь, обстоятельно рассмотреть этого сына алтайских крестьян с внешностью аристократа в десятом поколении. На породис­том лице проглядываются черты Михаила Юрьевича Лермонтова «в возрасте». Хрупки запястья выразительных рук, длинны нервные пальцы. Безупречна классическая русская речь. Манера говорить – нетороплива, а сам – подвижен, словно ртуть, и одновременно – несуетлив…

– Валерий Сергеевич, я с огромным удовольствием смотрела в очередной раз «Собачье сердце» и не уставала восхищаться, как вы движетесь, какая пластика, какая выразительность каждого жеста… Расскажите, как вы к красоте пришли – от детства на костылях с диагнозом «костный туберкулез»?
– Все дело в том, Тань, что, как выяснилось, у меня костного туберкулеза не было… Несмотря на официальный диагноз. Да-да! Когда я упал в сорок шестом году со второго этажа своего детсада, я упал на левую сторону: вывихнул руку и ушиб ногу. А много лет спустя снимался в фильме «Каждый день доктора Калинниковой» – про Илизарова, курганского врача. Так вот в съемочной группе были, естественно, врачи-консультанты. И когда я им рассказал свою историю, они осмотрели ногу и вынесли вердикт: нет, это был не туберкулез, это был остеомиелит. А мне объяснили: если бы был туберкулез, нога либо высохла бы, либо ты, Золотухин, лишился бы ее совсем. Так что… Ну, какая диагностика могла быть в сорок седьмом году, после войны?

– Никакой.
– Совершенно верно. В госпитале, эвакуированном из Ленинграда, находились дети с самыми различными заболеваниями, в основном – не ходячие, лежачие… Это вообще отдельный разговор: страна спасала нерабочий заведомо контингент! В этом госпитале мне наложили гипс – от лодыжки до паха, – продолжал свой рассказ Валерий Сергеевич. – Причем, я вот сейчас думаю: как же они могли наложить гипс на опухшее колено? Но – наложили. Нога начала под гипсом у меня чесаться. И я стал под гипс запихивать карандаши, щепки разные – ну, чесал. Чесалось-то невыносимо для маленького мальчишки! И расчесал ногу до свища, весь гной вытек. В палате (а нас в палате больше 20 человек лежало, разгороженные доской девочки-мальчики) вонища, конечно, поднялась страшенная! Сбежались всякие врачи. И вынуждены были мне этот гипс снять. До сих пор память моя хранит это ощущение, когда гипс мочат, а потом – по нему ножом! Это «Вж-ж‑жик! Вж-ж‑жик!» до сих пор физически ощущаю!
Плечами мы передернули одновременно: я ведь тоже знаю это омерзительное «Вж-ж‑жик!», этот страх: «Ой, сейчас кожу заденет, порежет!»…
– Мне сняли гипс, промыли рану. И, как позже выяснилось – я себя спас! Божественное провидение! Если бы я пролежал в этом гипсе полгода, – лишился бы ноги …

– О, господи!
– Я учился лежа, потом стал сидеть. А через три года меня… поставили. Ну, подняли с кровати и поставили. Представьте, как это, когда три года лежишь горизонтально, а потом вдруг встаешь вертикально! Все меняется в организме, вестибулярный аппарат перестраивается… Две минуты постоял – меня снова положили. На следующий день снова подняли – уже на две с половиной минуты. Опять я стоял. Потом – на три… А потом – вручили мне костыли, обвязали меня полотенцем, дали его в руки нянечке – и я начал учиться ходить…

– Сколько вам лет было тогда?
– Десять. Только-только исполнилось. Больную левую ногу медики мне вытянули на 6 сантиметров, в расчете на то, что она постепенно сравняется со здоровой. Когда выписали, мне можно было ходить в сутки 45 минут. И мама меня забрала. Дальнейшее лечение заключалось в том, что мне сделали временный… Не знаю, как у вас это называется, а мы называли его «тутор». Эдакая фигня на шнуровке – на всю длину ноги. Каждый год я ездил в Барнаул, в наш медицинский центр – менять этот тутор – нога-то росла. До половины восьмого класса ходил на костылях, – буднично, почти скучно продолжал он. – Но я и катался на одном коньке! И на лыжах катался – на одной лыже! И в футбол играл – с костылями! А потом я их бросил. И начал активно двигаться к своей цели – я ведь задумал стать артистом.

– Когда задумали, Валерий Сергеевич?
– А… всегда! Я всегда знал, что я буду артистом – и никаких! Я даже не подозревал, что болезнь может помешать. Дети-то не обращают на это внимания. И потом: мама меня родила со счастливым характером! И вот эта легкость характера – она меня все-таки спасала всю жизнь.

– Легкость?..
– Я, может быть, неправильно говорю – «легкость». Может быть, это доброта или незлобивость какая-то. Всю жизнь, если что-то случалось, я обвинял только себя. Если у меня не получалась роль, я никогда не пенял на режиссера, сценарий, партнеров, пьесу. Не­удачу относил только на свой счет. Вообще, это чепуха – кого-то обвинять! Какой толк искать в ком-то причины? Ведь все твои причины, по большому счету, – только в тебе самом. А если в тебе – то у тебя есть возможность все исправить. Я это понял еще мальчишкой: «Кори только себя!» И начал учить больную ногу, которая у меня сгибалась только на 60–70 градусов, делать «присядку». Нога сопротивлялась очень сильно. Мама прибежала на первую попытку, посмотрела – и одобрила. А в десятом классе я уже сплясал «Яблочко»!

– Вот так?!
– «Присядка»-то – обязательный элемент «Яблочка»! Там непременно ходят вприсядку. Допустим, я делал не столько этих «присядок», сколько нужно было, но четыре-пять раз оказалось вполне достаточно…
И я всерьез навострился в Москву. А у меня была сестра Тоня (сводная, по маме) – очень светлый человек. Она была старше меня на 14 лет. В семье у нас возникали всякие неурядицы (семейка была шумная, драчливая, суровая), и Антонина все время говорила: «Валерка, беги отсюда!» И я уехал. Переночевал в дворике ГИТИСа – и поступил на отделение оперетты. Оперетты!


– Где нужно было танцевать не хуже, чем поешь?
– Ну, да! – рассмеялся собеседник, блеснув плутоватыми глазами. – Всех обманул! Комиссия приемная сидит, а мне перед ней нельзя прямо ходить! Я ж хромал! Пришлось изобразить нечто вихляющееся…
Вот интересно: первыми, кто обнаружил, что у меня с анатомией что-то не в порядке, были… художники! У меня бедро-то левое стало выше, больная нога так и осталась тоньше и длиннее здоровой сантиметра на полтора, таз оказался немножко скособочен. И, когда я проходил в очередной раз по Путинковскому переулку в Москве, меня затащили к себе в мастерскую художники: позвольте, дескать, узнать, что у вас не в порядке. А я же не знал, что там могут находиться какие-то педерас­ты. Деревня ведь чем хороша? Ей никакая гниль неведома. Когда Володя (Высоцкий – «Р») умер, я даже не знал, что такое – наркотики. Не подозревал, что он – кололся. Такой вот наивный был… Или – невнимательный? – по переменчивому лицу скользнула мгновенная тень грусти и тут же растаяла. – Словом, говорят мне художники: «Разденьтесь». Я разделся. Догола. Они друг другу говорят: «Вот видите – у него левое бедро выше! Это что такое?» Я им рассказал. И очень удивился тогда: они, эти художники, анатомию знают лучше, чем врачи!
В восторге от проницательности живописцев Золотухин даже по столу несколько раз пристукнул, будто гвоздь в него заколачивал, и – раскрепостился окончательно:
– Я стал учиться на отделении оперетты. Мастером у нас была Ирина Сергеевна Анисимова-Вульф. Она мне буквально на втором-третьем занятии сказала: «Молодой человек, вы пришли не туда-а‑а! Вы должны быть драматическим актером!» И взяла меня в «Моссовет». С первого курса я уже знал, что буду в этом театре, на четвертом – я там работал. В 1963 окончил ГИТИС. А в шестьдесят четвертом, по совету еще одного нашего педагога мы с Ниночкой Шацкой, которая с пятого курса уже была моей женой, пришли в Театр на Таганке, что годом раньше организовал Юрий Петрович. Попробовались – Любимов нас сразу взял. Обоих. Я ведь незадолго до этого увидел спектакль «Бедный человек из Сезуана». После него я метался по Театру на Таганке как больной, как раненый олень. Я был готов хоть на полу сидеть, хоть без слов играть – но лишь бы в этом театре. Видать, судьба.

– Круто!
– Согласен – круто!

– Валерий Сергеевич, вы великолепно поете. А помните, когда впервые запели?
– Здрасьте, я ваша тетя! – Золотухин тут же изобразил обиду на не подготовившегося к беседе репортера. – Да в детстве запел! Совсем маленьким на крылечке дома пел. Мама уходила в поле, меня за ногу на крыльце привязывала, а я пел. И в семье у нас все были певуны! И поступил-то я не куда-нибудь – на отделение оперетты! Вокальное отделение, между прочим! Причем дипломный спектакль у меня был – «Укрощение строптивой». Опера Шебалина, я пел в ней басовую партию Баптисты…

– Как – басовую? А я наивно считала, что у вас и у Бумбараша – тенор!
– Ну, во‑первых, у меня не тенор! У меня баритон! – озорной голос тут же зазвучал значительно ниже, с характерным тембром. – Баритон, слышишь? Просто здесь есть некий… слуховой обман. Дело в том, что, как я теперь уже знаю, голос у меня по природе своей – летучий! Частоты моих связок… они далеко слышны, как бы «пронзают» пространство. И от этого кажется, что высокий голос. На самом деле – это просто «летучесть» голоса, а не высота.

– Валерий Сергеевич, но в кино-то вы впервые в «Бумбараше» запели? Или раньше?
– Не совсем так. Во‑первых, до «Бумбараша» у меня был «Пакет». После «Пакета» у меня была «Интервенция» (там мы, собственно, с Высоцким сблизились до «не разлей вода»).

– Обожаю этот фильм!
– …После «Интервенции» (она легла на «полку») был «Хозяин тайги». И запел, так сказать, «во всю ивановскую» я в «Хозяине тайги».  – Поет почти в полную силу: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня! Не морозь меня, моего коня-а‑а!!!» И песня стала очень популярной. «Хозяин тайги» вышел на экран в 1969 году. А «Бумбараш» – уже в семьдесят втором. Еще до этого были очень умные «Цветы запоздалые», фильм Абрама Роома, где я играл князя Егорушку. Но «Бумбараш получился музыкальным, там очень много песен…

– …Видимо, поэтому и запомнилось мне, восьмилетней, ваше вот это… – на удивление бесстрашно я напеваю, стараясь попадать в ноты: – «Ходят кони…»
– «Ходят кони над рекою…» – сразу подхватывает Золотухин с непередаваемыми, какими-то особыми модуляциями, в которых (вот странно!) отчетливо сквозила… тоска.

– «Ищут кони…»  – нахально не унимаюсь я.
– «Водопою», – Валерий Сергеевич вдруг буднично ставит точку в стихийной спевке, получившейся даже, на удивление, гармоничной.

– А вы верхом – умеете?
– Верхом на лошади я, конечно, умею! В детстве, в колхозе, я, хоть и был на костылях, верхом залезал и возил копны на сенокосе. И в «Хозяине тайги» я скакал…

– Сам, без дублеров?
– Без дублеров! Правда, молодость – она ведь бесшабашная была: я скакал-скакал, и надо было остановиться, а я скакал. И скакун мой так резко остановился, что я улетел прямо в бревна с коня. Ну, это – ерунда! Я улетал и с мотоцикла!

– Валерий Сергеевич, у вас – три сына…
– Было… – тихо уронил он. (Средний сын Сергей покончил с собой в 2007 году – «Р»)

– Извините. Я вас воспринимаю как человека, постоянно живущего будущим. Не в прошлом, не в том, что вы уже совершили, а в планах, надеждах, каких-то разработках… Как считаете, младший хотя бы сын – станет воплощением вас? Станет он актером? Или вы не хотите этого?
– Дело все в том, что я на опыте своих старших сыновей этот вопрос как бы для себя… закрыл. Почему? Потому что все равно для меня самым главным и большим достоинством в человеке является добро. А кто он, этот человек, актер или художник, писатель или сапожник, или водитель – меня это не волнует. Поэтому кем он станет… Я был в прошлом году с ним же вместе на Алтае, он там какое-то стихотворение читал, все им очаровались. У Ваньки крестный папа – Михаил Евдокимов, который погиб, губернатор Алтая. И вот после спектакля звонят мне от нынешнего губернатора: «Что ему подарить, Ваньке-то?» Я звоню в Москву, потому что мы без жены ездили: «Ирин, что ему подарить?» Она говорит: «Коньки!» «Коньки?» – призадумываюсь, а они уже услышали, уточняют: «Какой размер?» Я опять к жене: «Какой размер?» Она: «Тридцать четвертый!» Искали-искали – нашли. Привезли. Хоккейные коньки, хорошие такие. Привезли. Ира едет с этими коньками и видит объявление «Набирается детская группа в хоккейную команду»…

– Надо же!
– Да еще рядом с домом! Ирина – туда. В придачу к конькам, которые стоят 3 тысячи рублей, папа выложил 25 тысяч за форму – маску и прочую амуницию. И начал мой Ванька на хоккей ходить. Три раза в неделю у него теперь – лед, хоккей! Он даже… тьфу-тьфу-тьфу! – суеверно стучит по ножке стола, похожей на деревянную, – меньше болеть стал! Когда им впервые вбросили шайбу, они там вообще сдурели! Мальчишки же! Хоккей – это же мужской спорт! Толкаются, дерутся!
Конечно, Ира занимается с ним и в детской театральной студии. Он там поет. Хорошо. Причем есть в нем даже какой-то лунатизм: спит, вдруг встанет – и начинает петь! Я его начинаю тихонько тормошить: «Ваня! Ваня!», укладываю снова. Так он недавно утром мне заявил: «Папа, когда я во сне пою – ты меня не буди!» Сам почувствовал или ему кто-то что-то сказал?..

– Значит, Ванька – это основное, что впереди? – поторопилась я не заметить усталый вздох и поникшие плечи уже очень немолодого человека. И он мгновенно взбодрился…

– Впереди! У меня единственное желание… – повисла пауза, – … дожить до свадьбы! Ванькиной. Хотя…

– Нельзя так говорить, Валерий Сергеевич!
– Ну, ладно! – нарочито-послушно согласился он. – Надо тогда это… вживить себе что-нибудь эдакое… – И, вновь отсмеявшись вместе с нами, продолжил, поморщившись почти брезгливо: – А с другой стороны, заживаться на этом свете…

– Валерий Сергеевич, но у вас же еще столько не написано, не сказано, не снято!
– Ты думаешь, даже если сто лет мне будет – я все напишу, что ли? Не ждать же, пока Господь скажет: «Может, и не надо писать уже, остановись…»?

– Валерий Сергеевич, последний вопрос, если можно. Ванина мама, Ирина Линдт…
– Ага! – в коротеньком междометии – целая гамма эмоций, среди которых превалирует: «Настоящий мужчина о женщинах готов говорить всегда!»

– …Это – воплощение вашей мечты? Она очень красивая!
– Да ты что это такое говоришь, а?! – шутливого возмущения – море. – Да ты знаешь, какой красавицей у меня была первая жена, Нина?! Вообще! Тогда в журнале «Советский экран» была помещена статья какого-то американца, со статистикой «Самые красивые молодые киноактрисы». Мира!!! И она, Нинка, стояла в том списке на тринадцатом месте! Я еще обиделся, помню: «Вот засранец американец! Только на тринадцатое место поставил!» – в порыве эмоций он хлопнул ладонью по столу. – Она очень красивая была. Сейчас-то ей 72 года, это, конечно, уже возраст. Но…
А Ирина… Она очень красивая, разумеется, и я ее очень люблю. Люблю и за подвиг. Она сказала: «Я рожу. Я тебя люблю. А все остальное совершенно не имеет значения!» – Собеседник мой вновь прихлопывает ладонью по столу, словно подчеркивая значимость произносимых слов. – …И она ни разу не заикнулась о моем разводе с Тамарой (вторая жена Золотухина – «Р»). Хотя она переживает, я понимаю. Особенно, когда появляются какие-то публикации негативные… Она несет свой крест. Я стараюсь никого вниманием не обидеть. Но все равно не получается.

– Понятно… Может быть, вы в следующем году приедете с Ириной, с Ванечкой – и придете к нам в гости?
– Ну-у, давайте я запишу, когда вы уйдете, ваше приглашение в план себе! Но не знаю, как получится. Я Ирину зову сюда, в Евпаторию. И с Ваней зову. Но они как-то все – то в Египет, то в Турцию, то на Бали куда-то… Говорят, что это лучше и дешевле. Не знаю… А Тамара, жена моя, она – только в Ялту. Ну, она привыкла – она с Сережей часто ездила туда. У нее с Ялтой связаны воспоминания о сыне…

– Мы будем рады вас видеть!
– Телефон есть? Звоните в Москве! – тут же распорядился чудный этот человек.
…Кто же знал тогда, что Королю осталось царствовать полгода, что он – уже умирает.