Дочь на два часа


Одиноких инвалидов нужно купать, готовить еду, водить к врачу и убирать в квартирах. Все это делают социальные работники
Илона Тунанина
фото Юлии Сидоренко
У Галины Ивановны ладная фигура, стройные длинные ноги, миловидное ухоженное лицо. Крашеные в «блонд» волосы заплетены в косу. С такими данными она могла бы сидеть в офисе, щебетать по телефону, готовить кофе для шефа и улыбаться посетителям. С нынешней работой присесть некогда. Галину ждут подопечные – одинокие старики, прикованные старостью и болезнями к своим клеткам-квартирам, бабушки и дедушки, на которых у родственников нет времени. Четыре человека в день, по два часа на каждого. Восемь рабочих часов. Пять дней в неделю. И так восемь лет. Галина Пиляева – социальный работник симферопольского Территориального центра по обслуживанию одиноких пенсионеров и инвалидов.

«Я для них связь с внешним миром»
– Вот, наденьте тапочки, – Галина Ивановна суетливо достает из сумки упакованные в целлофан новенькие тапки, похожие надевает сама. – Здесь нужно в тапочках.
Оглядываюсь: однокомнатная квартира с нехитрой мебелью – круглый стол с кружевной скатертью, диван, телевизор, шкаф. У стены – большая панцирная кровать с пирамидой из подушек – они накрыты тюлем, как пряники глазурью. На полу чистый палас. Галина Ивановна, перехватив мой недоуменный взгляд, добавляет: – Не у всех так чисто. Тапочки обязательны.
Хозяйка квартиры – грузная старушка с подгибающимися от избыточного веса ногами – приглашает в комнату. Прасковье Кузьминичне Патаман 87 лет. У нее нет детей, из родственников только племянница, которая приезжает раз в неделю, зато есть букет болезней – колени, позвоночник, сердце.
Рассаживаемся. Галина Ивановна берет свою подопечную за руку.
– Как ваше самочувствие? – она подчеркнуто вежлива, выговаривает каждую букву.
– Встала сегодня – значит, хорошо, – смеется в ответ старушка, и ее упругие щеки подпирают глаза. Со стороны – два близких человека.

«Пока хожу к вам, вы будете жить»
Социальные работники навещают своих подопечных дважды в неделю, по строгому расписанию. График посещения, как и перечень оказываемых услуг, прописаны в договоре, который старики и инвалиды заключают с Территориальным центром. Договор продлевают раз в год. Купить продукты, сделать влажную уборку, приготовить еду, помыть посуду, вынести мусор, помыть подопечного, поставить в очередь на протезирование зубов, прочитать газету, написать письмо, заплатить за коммунальные услуги, отвезти в больницу, даже просто поговорить – список услуг включает в себя десятки пунктов. А вот, например, выносить фекалии социальный сотрудник уже не обязан, такого пункта в типовом договоре нет.
– Я обязательно должна поговорить с каждым подопечным, на беседу отводится от пяти до десяти минут. Социальный работник – не домработница, а звено, которое связывает людей с внешним миром, – уточняет Галина Ивановна. – Эти люди нуждаются в моей помощи. Та же Прасковья Кузьминична – как она сама оформит себе материальную помощь? Как ляжет в госпиталь инвалидов войны? Как будет ходить за продуктами? Кузьминична, что будем сегодня делать? – Галина Ивановна обращается к подопечной.
– Сейчас заполнишь книжки за коммунальные услуги, немножко поубираем. А потом будем купаться.
Таких подопечных у Галины Пиляевой – 17 человек, на семь больше нормы. Чтобы успеть к каждому, на некоторых приходится тратить меньше положенных двух часов.
– Я нисколько не обижаюсь: очень ее жду, очень благодарна, обслуживает хорошо, – вмешивается в разговор Кузьминична. – Мне же на улицу выходить нельзя, знаешь, как я гуляю? Оденусь и сажусь на балкон. У меня там кресло есть.
Галина Ивановна кивает и продолжает описывать трудности профессии.
– Чтобы выписать рецепт, сижу в поликлинике по два часа. Никто не пропускает. Объясняю, что я социальный работник, но людям все равно. Вот, бывает, сижу в очереди, звоню Кузьминичне и говорю, что я все ваше время на поликлинику потратила, поэтому прийти не смогу, – Галина Ивановна медлит секунду и, резко сменив тему, отчетливо произносит: – Сейчас будем заполнять книжки за коммунальные услуги.
Каждое свое действие Галина Ивановна комментирует – сначала на это не обращаешь внимания, потом повторы начинают действовать на нервы. Но иначе нельзя – память у стариков слабая, могут и о визите соцработника и не вспомнить. И тогда, в случае проверки, проблем не оберешься.
– Когда буду уходить, обязательно повторю: я у вас была? Что мы делали? Важно, чтобы они тоже делали что-то, а не сидели сложа руки – иначе через день она о моем приходе забудет, – рассказывает Галина, заполняя книжку. – Что-то в этом месяце света мало нагорело, – рассуждает она вслух и сама себе отвечает: – А, ты же у меня в госпитале была. На зиму участникам войны субсидию дают, а на лето не дают почему-то. В начале года собираю документы, чтобы подать на матпомощь, – между делом рассказывает Галина, – но нам уже дважды отказывали.
– Заполнила? – подгоняет бабулька. – Значит, сейчас будем купаться. Меня же держать надо, я, видишь, какая большая. На ногах не устою. Помирать скоро буду.
– Каждый раз так говорит: я буду умирать, я умру, – вздыхает Галина Ивановна, и голос ее неожиданно наполняется сочувствием.
– А она, знаешь, как мне говорит? – заговорщицки щурится старуха. – Пока я к вам хожу, вы будете жить.
– Я всем так говорю, – поправляет подопечную Галина Ивановна, словно боится показаться сентиментальной, а потом вдруг добавляет: – Моя мама была почти как Кузьминична, 24‑го года. Родителей в живых уже нет.

«У моих подопечных все дела – срочные!»
Кузьминична, кряхтя от боли в отекших ногах, уходит в ванную, включает воду. Галина Ивановна откладывает книжки в сторону. Воспользовавшись паузой, интересуюсь, есть ли у нее любимчики.
– Все для меня равны, – не задумываясь, отвечает она. – Самому молодому – 74 года. Среди них ни одного здорового человека – почти все инвалиды первой группы, они из квартиры не выходят. 90% – женщины.
– Наверное, психологически тяжело работать с такими людьми?
– Очень тяжело. Терпение должно быть бесконечное. Это ведь пожилые люди, проблемы у них, на наш взгляд, маленькие, но для них разрастаются до вселенских масштабов. Например, захочет такой человек сегодня капусту. И так захочет, что у него сердце разболится, голова, давление поднимется. Ведут себя все тоже по-разному, у некоторых проблемы с психикой. Была такая подопечная, Лариса Николаевна, ее нет в живых уже: я ей приносила продукты из магазина, отчитывалась по чекам, а она все покупки разбрасывала по квартире. Я должна была молча их подобрать, овощи все перемыть. Могла воду черпаком набрать и плеснуть мне в лицо.
– А как вы должны вести себя в этом случае?
– Должна молча все убрать – вместо меня это никто не сделает: родственников у нее нет, с соседями переругалась. А в следующий раз я должна прийти – и снова улыбаться, как ни в чем не бывало.
– Отказаться не можете от таких подопечных?
– Да ведь они все хорошие, – оправдывает своих «клиентов» Пиляева, – но все больные. У меня дворянка есть, Ирина Николаевна, с гербом фамильным. Родилась в Пушкино, помнит детство – все, что в нее тогда вложили, знает три иностранных языка. Контролировала каждый мой шаг, всем была недовольна. Могла сходить на горшок и тут же все вылить на пол. Из вредности. Могла спросить, как часто я сплю с мужем. Я с ней три года проработала, потом попросила замену. Так она писала министру соцполитики: верните мне Пиляеву, мы с ней хорошо жили.

«Чтобы не сойти с ума, воображаю непробиваемую стену»
В голосе Галины Ивановны нет ни злобы, ни обиды, лишь легкая ирония и грусть. За свою жизнь она видела многое: 27 лет проработала в медицине, из них 25 лет – старшей медсестрой в стационаре. Вышла на пенсию и… вернулась к тому, что близко по духу.
– Медицина – те же услуги, такая же низкооплачиваемая работа, – проводит она параллель между прошлым и настоящим. – Получаю 1300 гривен, но даже если в другом месте предложат больше, я сейчас не соглашусь.
– Почему?
– Потому что уже очень много сил отдала этим пожилым людям. Одно дело медсестра, другое дело – соцработник. Когда начинаешь тесно общаться с ними, проникаешься их проблемами, судьбами. Начинаешь жить не своей жизнью, не своей семьей, а жизнью этих людей. Бывает, домой прихожу разбитая, а ведь мужу с сыном тоже нужно внимание.
Однажды Галина заметила, что ее бесконечные рассказы о чужих стариках тяготят сына и мужа, что она перестала быть для них интересной. Тогда она научилась отгораживаться от жизни своих подопечных воображаемой стеной.
– Выслушиваю, помогаю, но без эмоций – иначе меня бы не хватило на мою семью. Кстати, и муж, и сын с уважением относятся к моей работе, иногда даже помогают – сын относит лекарства, муж подвозит.
С некоторых пор психологической разгрузкой для нее стали спорт (Галина Ивановна ходит в спортзал, качает мышцы и занимается гимнастикой) и коллекция орхидей – их на каждый праздник дарит муж. Это лучшее лекарство от чужих бед, утверждает она.
– Ивановна, иди помогай! – кричит из ванной Кузьминична. Галина Ивановна надевает спецодежду – фартук – и уходит в ванную. Из приоткрытой двери сквозь шум воды слышны голоса.
– Моя хорошая, осторожнее, ногу сюда ставь. Ну, вот, теперь ты у меня чистенькая, хорошенькая, – приговаривает Галина Ивановна.
Старушка хохочет. Через некоторое время появляется на кухне – раскрасневшаяся, с тюрбаном-полотенцем на голове, следом тяжело ступает Галина.
– Вот, мы и покупались, – устало говорит она. Бабушка довольно кивает в ответ. Пока Кузьминична «сушит» полотенцем седые волосы, Галина убирает в ванной. Два часа пролетают незаметно. Провожая нас, старушка неожиданно говорит:
– Приходи! Я тебя всегда жду. Я же тебя люблю.

«Дочерью не называли»
Спешим к следующему подопечному Галины Ивановны. Он живет неподалеку. Солнечные лучи поливают землю, с листьев капает растаявший иней, зябко.
– Григорий Васильевич в субботу заболел, – рассказывает Галина, ускоряя шаг (время на дорогу от одного подопечного к другому ограничено: пять-десять минут). – Позвонил его внук, попросил помочь вызвать врача. Я‑то всех уже знаю на участке. Позвонила, а потом сама поехала. Погода была такая, помните, холод, дождь? Пришлось просить мужа, чтобы привез на машине.
– А внук что, не мог врача дождаться?
– У внука дел много, ничего, я же приехала.
Несмотря на все старания, у нее не получается полностью отделить жизнь стариков от своей. Нет-нет, да забегает к своим подопечным в нерабочее время – кому-то лекарство занесет, кому-то – продукты.
– Как-то хотела Васильевича в военный госпиталь положить, – участливо, словно о близком родственнике, рассказывает на ходу Галина Ивановна, – к главврачу на поклон ходила. Справки собирала, рентген сделали, а положили только через месяц – очередь.
Останавливаемся возле аккуратного забора. Галина встает на цыпочки, просовывает руку в щель и открывает замок. Заливается лаем дворовый пес.
– Григорий Васильевич, это мы, – кричит в дверь. Старик отзывается глухим голосом.
Едва переступаем порог, в нос бьет резкий запах мочи и старости. В доме хоть и прибрано, но запах всюду, кажется, им пропитаны стены и мебель в комнатах. Повторяем процедуру с тапочками. Здесь они в самый раз.
Григорий Васильевич, худощавый одноглазый старик с впалыми небритыми щеками, сидит на диване. Дышит тяжело.
– Григорий Васильевич, завтракали? Таблетки, сироп от кашля пили?
– Да. Неля заставила. Була вже сегодня.
– Нелечка – это его соседка. И тоже моя подопечная, 39‑го года рождения женщина, – поясняет Галина Ивановна и тут же назидательным тоном обращается к старику: – Если мы не долечимся, болезнь может вернуться. Лекарства нужно пить. Еще, давайте, выпьем настойку для иммунитета.
Григорий Васильевич подчиняется.
– Врача вызывали? – продолжает пытать вопросами Галина.
– Зачем? Чувствую себя намного лучше, хожу, – отмахивается дед. – Придет, посмотрит – что толку!
Замечаю у стены велотренажер.
– Это Григорию Васильевичу внук купил, – Галина Ивановна переводит взгляд с тренажера на своего подопечного. Дед внимательно слушает. Молчит. – У него двусторонний коксартроз – это когда тазобедренные суставы становятся малоподвижными, появляется хромота, человек ходит, как утка. Желательно кататься на велосипеде. Вот Григорий Васильевич садится и ездит. Молодец.
Дед тихо смеется и заходится кашлем.
– Я только во двор выхожу – подышать. Там у меня слива растет, вишня, яблоки, – отвечает простуженным голосом.
– У него в саду кресло стоит. Фуфайку наденет – и в сад. Бывает, бегу мимо, смотрю, сидит в кресле, в фуфайке, – спит.
– Ты ко мне мотаешься часто, – кивает дед.
– Вчера была у него, в субботу прибегала – заболел ведь, – оправдывается Галина Ивановна. – Григорий Васильевич у нас заслуженный человек, его приглашают в школу, два раза в год. Ходите в школу?
– Хожу обязательно. Ветеранов в районе нету больше – я один остался, – с горечью говорит старик и смотрит на меня глазом цвета осеннего неба. – 9 мая получаю паек в школе, еще один паек депутат приносит какой-то. Галина, ты про аптеку скажи, – старик спешит поделиться проблемами. – Чтобы социальная аптека была по месту жительства. Мы болеем, а ей-то за нашими лекарствами по всему городу бегать.
Григорий Васильевич замолкает. Слышно его хриплое дыхание.
– Действительно, напишите, – оживляется соцработник. – Если выписали бесплатный рецепт, то чтобы лекарство можно было купить в своем районе. Вот, «Эналоприн» стоит 5,50, столько же я трачу на проезд. А съездить в аптеку мне нужно несколько раз, потому что нужные лекарства там бывают не всегда. Не у стариков же просить деньги на проезд!
Проведя с соцработником три часа я чувствую усталость и опустошение. А ведь я не делала никакой физической работы! У Галины по договору еще 60 минут с Григорием Васильевичем. Потом – перерыв на час и новые подопечные. Спешу попрощаться. Провожая у дверей, Пиляева еще раз напоминает о социальной аптеке.
– Для них это важно. То время, что провожу в дороге, я могла бы уделить им. Я ведь для них – нянька, некоторые Ивановной называют, а дочкой никто еще не назвал, – с досадой в голосе неожиданно признается она.
– Хочется?
– Почему бы нет, – в голосе Галины звучит напускное безразличие, но я вижу – хочется.